Усадьба Марфино


u marfino2 150x150 Усадьба Марфино Усадьба Марфино (Московская область, Мытищинский район, Марфино), в 25 км от Москвы по Дмитровскому шоссе.

Великолепный ансамбль и необычное архитектурно — планировочное решение великого мастера М.Д. Быковского очаровывают Вас с первого взгляда.
Первое упоминание о Марфине относится к 1585 г., когда усадьба именовалась Щибрино и принадлежала думному дьяку, начальнику посольского приказа В.Я. Щелкалову. В первой половине XVII века вотчиной владели Головины, а с 1650 г. — дьяк С.И. Заборский. В 1698 г. Щибрино приобрёл воспитатель царя Петра I Б.А. Голицын, назвавший её по имени своей жены Марфы — Марфино.
От голицынского строительного периода до наших дней сохранилась только миниатюрная Рождественская церковь, построенная в 1707 г. крепостным архитектором Василием Белозёровым.
С 1728 года Марфино переходит к Салтыковым и с середины XVIII в. при Петре Семёновиче Салтыкове — крупном русском военачальнике, в усадьбе начинается широкое строительство. Круглый двухъярусный павильон «Миловид», беседка- полуротонда и два корпуса псарен — вот что сохранилось от того времени до наших дней.


  


Графиня А.И. Салтыкова, внучка фельдмаршала, в 1805 г. вышла замуж за графа Г.В. Орлова, и Марфино досталось ему в качестве приданного. Он продал усадьбу своему отцу — Владимиру Григорьевичу Орлову — одному из знаменитых братьев Орловых. В 1831 г. граф В.Г. Орлов скончался, и по завещанию имение перешло к его дочери Софье Владимировне Паниной. При ней усадебные постройки, возобновлённые отцом после нашествия наполеоновских солдат, были реконструированы в стиле «николаевской» готики.
Для обустройства Марфино был приглашён видный московский архитектор — ученик Доменико Жилярди — Быковский Михаил Дормидонтович.
Крутой склон берега пруда образует величественный постамент, на котором высится дворец. Двухэтажный, сложенный из кирпича и оштукатуренный, он имеет невысокий цоколь. Выдержанный в классических формах, характерных для первой четверти XIX века, дворец представляет собой вытянутый в плане прямоугольник, с чётко выявленным центром. Перестраивая его, Быковский внёс изменения в облик здания, наделив дворец декоративными элементами псевдоготики. Два флигеля, стоящие перпендикулярно к дворцу, построенные в 1820-е гг. крепостным архитектором Орловых Тугаровым и перестроенные в 1832 г. оду Быковским.
Дом фланкируют массивные въездные арочные ворота с круглыми башнями-караульнями. От дворца к пруду, через две террасы с подпорными стенками, пролегла парадная белокаменная лестница, композиционно завершённая на нижнем ярусе фонтаном и пристанью. Эта, мастерски организованная часть парка, наиболее красива. Ярким художественным акцентом здесь являются каменные скульптуры грифонов, водружённые на широкие устои по сторонам спуска к воде.
По мнению специалистов, наиболее своеобразным и красивым сооружением в Марфино является мост через пруд. Возведённый в 1770-х гг. при Салтыковых он был кардинально перестроен М.Д. Быковским в 1837—1839 годах.
Парк Марфино был великолепен. Уходящие в его глубь перспективы аллей напоминали дворцовые анфилады. Особую изысканность и поэтичность аллеям придавала мраморная скульптура и павильоны, умело размещённые в ландшафтной среде.
Ныне в усадьбе Центральный военно — клинический санаторий. Попасть на территорию можно, если проявить некоторую смекалку, но охрана не дремлет...

Наталья Бондарева. 

1. Въездные ворота
2. Дом
3. Флигели
4. Подпорные стенки
5. Пристань
6. 2-х ярусная беседка
7. Беседка-полуротонда
8. Дом управляющего
9. Каретник
10. Конный двор
11. Мост
12. Церковь Петра и Павла
13. Церковь Рождества Богородицы
14. Псарни
p marfino Усадьба Марфино


saltykov ip 150x150 Усадьба Марфино
Граф ИВАН ПЕТРОВИЧ САЛТЫКОВ, 1730—1805, сын фельдмаршала графа Петра Семеновича Салтыкова и гр. Прасковьи Юрьевны, рожд. княжны Трубецкой, в 1745 г. поступил на службу в гвардию, состоял некоторое время прн дворе в звании камер-юнкера, и в 1760 г. выпущен в армию бригадиром. Участвуя в Семилетней войне, он произведен был в генерал -майоры, получил в 1762 г. от Петра III орден Св. Анны 2 ст., а в коронацию Екатерины—Александровскую ленту. В первую Турецкую воину, в чин генерал-поручика, под знаменами Румянцева участвовал во взятии Хотина и в битве при Кагуле, начальствуя тяжелой кавалерией, обратил на себя внимание своей храбростью и награжден Георгием 2 ст. и золотою шпагою с алмазами. По окончании войны командовал корпусом в Польских провинциях, а в 1784 г. назначен был генерал-адъютантом и генерал-губернатором Владимирского и Костромского наместничества. В 1788 г. возобновившаяся война с Турцией снова призвала его в ряды войск, и он ознаменовал себя вторичным взятием Хотина. В 1790 г. Екатерина вверила ему командование Финляндской армией и по заключении Верельского мира пожаловала звание подполковника гвардии Конного полка и алмазные знаки орд. Св. Андрея. Недоразумения с графом Румянцевым — Задунайским заставили графа Салтыкова в 1795 г. выйти в отставку, но в следующем же году Павел I снова призвал его на службу, переименовал в генералы-от-кавалерии и назначил шефом Кирасирского полка, Киевским генерал-губернатором, генерал-фельдмаршалом и генерал-инспектором над всею кавалериею. В конце 1797 г. граф И.П. Салтыков назначен был Московским военным генерал-губернатором, на этой должности оставался до 1804 г., затем покинул службу и переселился в Петербург, где вскоре скончался, 14 Ноября 1805 г. Похоронен рядом с отцом в родовом имении Ярославской губернии.
По свидетельству современников, граф Иван Петрович был человек мягкого и добродушного характера, чрезвычайно прост и доступен в обращении, в котором замечалась, однако, привычка властвовать и повелевать. Не будучи одарен выдающимся умом, он не лишен был известной дозы сметливости и даже хитрости; как военачальник, он отличался больше храбростью, чем искусством; Суворов не высоко ценил его воинские способности, и сама Екатерина бывала подчас недовольна его военными действиями. В бытность свою генерал-губернатором Москвы, граф Салтыков пользовался всеобщею любовью и уважением и делал много добра. Впрочем, фактически главная власть в Москве принадлежала любимцу Павла, всемогущему Московскому полицмейстеру Эртелю, которому Салтыков передал почти все дела управления, оставив за собою лишь командование войсками и блеск представительства. В этом отношении, благодаря громадному своему состоянию, граф Иван Петрович имел полную возможность удовлетворять своей наклонности к пышному и роскошному образу жизни. Граф Салтыков был большим сибаритом, любил кутежи и женщин, а главною его страстью была охота, которой он посвящал все свободное время, им я до ста человек собственных псарей.
Граф И.П. Салтыков был женат на дочери графа Петра Григорьевича Чернышева, графине Дарье Петровне. От брака с нею он имел одного сына и трех дочерей. Смерть жены в 1802 г. была тяжелым ударом для графа Ивана Петровича и, окончательно расстроив его здоровье, побудила его удалиться на покой. Он переехал в Петербург и поселился у старшей дочери, П.И. Мятлевой, пережившей остальных его детей и сделавшейся наследницей громадного Салтыковского состояния.

(С миниатюры, принадлежащей Императорскому Эрмитажу)

saltykova dp 150x150 Усадьба Марфино
Графиня ДАРЬЯ ПЕТРОВНА САЛТЫКОВА, 1759—1802, дочь графа Петра Григорьевича Чернышева (1712—1775), многими считавшегося за сына Петра Великого. Мать ее, графиня Екатерина Андреевна, рожденная Ушакова, была дочь известного начальника Тайной канцелярии при Бироне, впоследствии графа, Андрея Ивановича Ушакова. Графиня Дарья Петровна провела молодость за границей, где отец ее много лет был посланником при датском ,берлинском и английском дворах и послом в Париже. Там она получила то блестящее воспитание, которое поставило ее, а также сестру ее, княгиню Наталью Петровну Голицыну, известную под названием «Princesse Moustache», в ряду образованнейших русских женщин конца XVIII века. Выйдя замуж за графа Ивана Петровича Салтыкова, она заняла выдающееся положение в свете, чему много способствовала ее крайне самобытная личность. Будучи женщиной самой строгой добродетели и стоя неизмеримо выше мужа по уму и нравственным качествам, она снисходительно, с оттенком презренья, относилась к его многочисленным любовным похождениям, никогда не унижаясь до ревности. Муж платил ей глубокою привязанностью и уважением и был неутешен в ее смерти. Она сама занималась воспитанием своих дочерей, из коих старшая, Прасковья, вышла замуж за сенатора, П.В. Мятлева, а младшая, Анна, за графа Г.В. Орлова; вторая дочь ее, Елизавета, умерла девицей. Любимцем ее был младший из детей, единственный сын, граф Петр Иванович, пожертвовавший в 1812 г. значительной частью своего состояния на вооружение целого полка, названного Салтыковским. Графиня Салтыкова скончалась от расстройства желудка в 1802 г., по пути в Москву на станции Хотилово, возвращаясь с мужем из Петербурга.
Высокого роста, представительная, с мужскими манерами, она своею величественною наружностью несколько напоминала Екатерину. Многие упрекали ее в надменности, что отчасти объясняется ее молчаливостью в обществе вследствие недостаточного, благодаря заграничному воспитанно, знакомства с русским языком, который не был еще вытеснен французским из гостиных большого света. «Она соединяла в себе», по отзыву Вигеля, «всю важность русских боярынь допетровского времени, с утонченною вежливостью и непринужденностью обращения придворных дам версальского двора». Графиня Салтыкова пользовалась большим значением в свете и при дворе, и известна была независимостью и подчас резкостью своих суждений. 2 Сентября 1795 г., в день торжества по случаю заключения мира с Портою, Салтыкова пожалована была в статс-дамы, а в коронацию Павла I получила орден Св. Екатерины I класса.
В бытность графа И.П. Салтыкова Московским генерал-губернатором, дом Салтыковых представлял подобие маленького двора. С большим участием отнеслась графиня Дарья Петровна к приехавшей в Москву талантливой французской портретистке г-же Виже-Лебрен, доставила ей много заказов и интересовалась ее работами, посещая ее мастерскую. Лето графиня Салтыкова проводила в подмосковном имении мужа Марфине; устраиваемые ею там празднества, продолжавшиеся несколько дней, не уступали в роскоши ее московским балам. Особенно славились любительские спектакли в Марфине; давались на них французские комедии Мариво, а также оперы, русские и французские. На одном из этих представлений была дана пьеса под названием «Только для Марфина», и в числе гостей присутствовал автор ее, Карамзин.
(С миниатюры, принадлежавшей Императорскому Эрмитажу)

panina sv 150x150 Усадьба Марфино
Графиня СОФИЯ ВЛАДИМИРОВНА ПАНИНА, 1774—1844, супруга вице-канцлера графа Панина, дочь графа Владимира Григорьевича Орлова, родилась 6 Ноября 1774 г.; в 1790 г. вышла замуж за графа Никиту Петровича Панина; известна была своей благотворительною деятельностью, в особенности заботами об улучшении быта принадлежавших ей крепостных крестьян. По характеру она была полной противоположностью своему мужу, человеку сухому и упорному; по отзыву современников, ,,sa femme etait une personne douce, aimable, d’un cоеur bienveillantcc. Разделяя опальную судьбу своего мужа, она большую часть своей жизни провела в Москве и в селе Дугине, Смоленской губернии. Умерла, 70 лет, 7 Января 1844 года.
Имела двоих сыновей: гр. Александра (р. 1791 г., — 15 Февр. 1850 г.) и гр. Виктора (р. 18 Апр. 1801 г., — 12 Апр. 1874 г.; известный министр Юстиции), и 3 дочерей, умерших незамужними: гр. Софию (р. 1797 г., — 26 Дек. 1833 г.), гр. Аделаиду (р. 1798 г., — 17 Апр. 1829 г.) и гр. Веру (р. 1808 г., — 9 Апр. 1841 г.).

(С портрета Вуаля 1791 г.; собственность графини С. В. Паниной, с. Марфино, Московск. губ.)

panin np 150x150 Усадьба Марфино
Граф НИКИТА ПЕТРОВИЧ ПАНИН, 1771—1837, сын гр. Петра Ивановича и второй его жены Mapии Родионовны, рожд. Ведель, воспитывался сначала в Петербурге у дяди, гр. Н. И. Панина, которому был поручен после смерти матери отцом; когда гр. Никита Иванович умер, в 1785 г., Никита Петрович возвратился к отцу, проживавшему в Москве, и занимался дома изучением военных наук. Известный, как „первый враль“ и „персональный оскорбитель" Императрицы Екатерины, гр. Петр Иванович внушал сыну привязанность к наследнику престола, и когда Великий Князь отправился в Финляндию для участия в военных действиях против шведов, Панин отправил к нему сына волонтером; здесь он получил чин бригадира. По возвращении из похода, Панин женился на гр. Софьи Владимировне Орловой. Отсутствие женского влияния при воспитании Никиты Петровича, постоянное пребывание у опальных, и потому раздражительных и упорных, отца и дяди вредным образом отразились на его характере — это был человек крутой, прямолинейный, с непомерно развитым честолюбием, с ледяною внешностью; при одном взгляде на его высокую, сухую фигуру, с неподвижным лицом и резким, холодным взглядом мнoгиe чувствовали к нему антипатию. Нет поэтому ничего удивительного в том, что, поступив в 1791 г., после смерти отца, на службу ко двору Великого Князя Павла Петровича, Панин недолго удержался при нем; поводом послужила ссора его с Великим Князем, не уступавшем ему в суровом нраве. Очевидно, Панин не нравился и Екатерине: назначив его в 1795 г. камергером, она не хотела дать ему дипломатической службы, которой он добивался, и в 1795 г. назначила его в Гродно губернатором и командиром бригады. Император Павел, по вступлению на престол, назначил его членом Коллегии Иностранных дел, а затем, в Августе 1797 г.— полномочным министром в Берлин. Ему поручено было, главным образом, содействовать сближению Франции с Poccией. Панин обнаружил в Берлине недюжинные способности, но, враждебно настроенный против Франции, вел свою политику: он сам способствовал неудаче neрегoвopoв и, наоборот, всячески старался содействовать сближению Австрии с Пруссией. „Медиация“ Панина не имела, однако, успеха, и он был отозван в Петербург, где в 1799 г. назначен вице-канцлером, в момент разрыва Poccии с Францией. Дальнейший ход дел был, однако, не по душе Панину: коварство Австрии и Англии побудило Императора Павла выйти из коалиции против Франции и даже угрожать бывшим своим союзникам войною; мало того, под влиянием Ростопчина, началось сближение Poccии с Францией. Горячий сторонник союза с Австрией и Англией, Панин, в начале 1800 г. пожалованный действ, тайн, советником, остался вне всякого влияния на дела. Тогда-то началась агитационная деятельность Панина, который завёл cнoшeния с английским послом Витвортом и, действуя заодно с ним и вице-адмиралом де-Рибасом, думал воспользоваться неудовольствием общества, чтобы заставить Императора отказаться от престола в пользу Великого Князя Александра Павловича. Осенью 1800 г. главой заговора, задуманного Паниным, сделался гр. Пален. В половине ноября 1800 г. Панин был отставлен от должности вице-канцлера, с назначением в Сенат, а в декабре выслан в свое имение Дугино, Смоленской губернии, но затем ему скоро разрешено было жить в окрестностях Москвы. Воцарившийся 12 Марта 1801 г. Император Александр вызвал Панина в Петербург и назначил его членом Коллегии Иностранных дел. Но лица, окружавшие молодого Государя, не сходились во взглядах с Паниным, а Императрица Мария Федоровна громко осуждала поведение Панина в год, предшествовавший кончине Императора Павла. 30 Сентября 1801 г. Панин, по прошение, уволен был от службы и уехал за границу. По возвращению в Россию, ему объявлено было воспрещение жить в столицах, а когда, в конце 1806 г., Смоленское дворянство избрало его начальником земской милиции, правительство не утвердило этого выбора. Опала Панина продолжалась и в царствование Императора Николая I.
Склонный ко всему сверхъестественному и чудесному, он занимался в деревенской глуши изучением разных таинственных наук и магнетизма, при чем результаты своих изысканий диктовал сыну Виктору Никитичу, исписавшему целые фолиaнты.
Граф Н. П. Панин умер 1 Марта 1837 г. в Дугине, где и погребён».

(С портрета Вуаля, принадлежащего графине С. В. Паниной, с. Марфино, Московск. губ.)

Марфино

Марфино — другой усадебный центр на дороге из Москвы в Дмитров. Марфину Паниных посвящена статья Вейнера, виды Марфинского парка были изданы за границей в серии превосходных литографий, получивших довольно широкое распространение. Марфино описал Карамзин. И усадьба, безусловно, того заслуживала. В ней не сохранился старый дом XVIII века. Но другой, пришедший ему на смену, прекрасно соединился с окружающим ландшафтом. Самое неожиданное в нем — не столько псевдоготический стиль, сколько расцветка — нежно-розовый тон стен. Точно кому-то захотелось поиграть в рыцарскую эпоху, создать здесь, около Москвы, обстановку, созвучную романам Вальтера Скотта.

Дуга изломанного в своем протяжении моста, украшенного аркатурой, отражаясь в воде, образует правильный круг. Краснокирпичная, обнаженная кладка — лишнее звучное пятно в осенней палитре красок; под лучами сентябрьского солнца золотом горят обсыпающиеся на воду, плывущие по ней червонными блестками склоненными ветвями берез оброненные листья. Справа с пригорка смотрится в воду дом во вкусе британской готики, в том стиле англизированной культуры, который и вызвал в России 30-40-х годов Алупкинский дворец Воронцовых, голицынскую Гаспру, а здесь, в центре России, — Быково и Марфино, последние сооружения умирающего барства. Зеленый откос перерезает песчаная дорожка; ступеньками пробегает она с террасы на террасу и, наконец, кончается у пристани, где нарядные острокрылые грифоны сосредоточенно глядят в воду. По кромке берега растут красные клены, желтые липы, белые стволы берез; красочным букетом кажется и традиционный островок, некогда соединявшийся с берегом плотиком-паромом.

Марфино — насиженное дворянское гнездо... К различным эпохам относятся отдельные его части. Спрятанная среди деревьев, нарядной игрушкой кажется барочная церковь 1707 года, крестчатая в плане, с высокими окнами, с обрамляющими стены пилястрами, украшенными затейливыми капителями и с круглым световым барабаном над средокрестием. Это прекрасный памятник барокко, быть может, лишь чересчур нарядный и пряный благодаря поновлениям, сделанным архитектором Баженовым в середине XVIII века, и характерной расцветке в два тона, розовый и белый. В ограде — могилы, осененные высокими деревьями, под одной из них прах строителя церкви, крепостного архитектора Белозерова, о котором предание, правда неосновательное, сообщает, что был он насмерть засечен помещиком князем Голицыным.

Осенью архитектурный марфинский парк кажется прозрачным; четко выступают в регулярном строю высокие и прямые липы, причудливое кружево ажура плетут они своими ветвями на фоне светло-синего неба. Облетевший лист застилает дорожки и траву куртин. За парком, около вала, его ограждающего, откуда открывается такой заурядный, но вместе с тем всегда полный настроения вид на распаханные поля, стоят два уцелевших от XVIII века классических дома с колонными портиками — это здания бывшей псарни, последние свидетели вельможных охот.

Немые спутники былого — белые дома и павильоны с колоннами — подсказывают вид Марфина в его классическом уборе. Судя по двум еще сохранившимся в парке беседкам, в построении усадьбы участвовал изобретательный мастер, хорошо знакомый с основами классики — античным миром и бессмертным творчеством Палладио. Две беседки — одна в конце парка, неподалеку от дома в виде полуротонды, другая над прудом, двухэтажная — как-то невольно заставляют вспомнить работы Львова. Полуротонда, верно, задуманная некогда как украшенная колоннами ниша среди невысокой зелени деревьев, точно перенесена сюда из южных стран — так и хочется представить ее себе над морем, где-нибудь на скалистом уступе; и чудятся в пролетах колонн кусты роз и олеандров, и синее море, и лазурное небо, и в сизом мареве исчезающий скалистый мыс. Здесь же, в Марфине, — это белые колонны, полукругом держащие полусферический купол, белые столбы среди черных стволов обнаженных лип. Одна колонна уже кем-то выбита — и оттого еще бесполезнее, еще никчемнее кажется теперь эта эстетическая затея ушедшей в небытие прошлой жизни. Другая беседка поражает своей оригинальностью — ротонда — самая типичная, с выисканными, прекрасно спропорционированными формами, вознесена на октогональный павильон с арочными пролетами, служащий ей основанием. Разросшиеся кусты скрывают основание, и в неподвижной глади воды отражается лишь второй этаж беседки — круглый колонный храм. Надписи испещряют стены и колонны — вирши, имена, даты — наивные и дикарские попытки дешевого тщеславия сохранить свои имена urbi et orbi...

В Марфине дом отдыха — во всех комнатах стандартные кровати. Верно, содраны старомодные обои, забелены орнаментальные росписи. Второй раз, как прежде перед французом, покинули дом старинные портреты; Панины и Тутолмины с портретов Вуаля, Рослина, Орлова сошли со стен залов и гостиных и разбрелись по музеям Москвы и провинции. В кладовых и музейных хранилищах встретились они с другими портретами, живописными и скульптурными, работы Шубина и Мартоса, с картинами и мебелью, уцелевшими от разгрома другой панинской усадьбы — села Дугина Смоленской губернии. Марфино еще живет — Дугино же, с его картинами старых мастеров, фамильными портретами, белым залом, украшенным бюстами Паниных, пропало безвозвратно. Даже не оставило оно по себе фотографической памяти, и лишь рисунок сепией в  [собирательном]альбоме гр. С.А.Строгановой, промелькнувшем на московском художественном рынке в первые годы революции, дает представление об этой с большим вкусом и роскошью обставленной усадьбе, о громадном доме над прудом и обширном окружающем ее парке, по дорожкам которою проходят женские фигуры в ампирных платьях. Марфино и Дугино — эти две усадьбы являлись чудесными образчиками тонкого, вполне европейского вкуса русского барства в конце XVIII и в первой половине XIX века.

А.Н. Греч «Венок усадьбам».

Ю.И. Шамурин «Подмосковные» М., 1912—1914 гг. тов. «Образование»

Марфино

В сравнении с другими подмосковными Марфино прожило долгий век. С давних пор принадлежавшее Голицыным, оно уже с начала XVIII века зажило культурной жизнью. В 1830-х годах, когда уже было заброшено и обречено на разрушение большинство подмосковных, Марфино еще раз пережило полосу подъема: оно приобрело новый архитектурный облик, сохраненный до наших дней. Такое позднее происхождение сильно отличает постройки Марфина от обычного типа подмосковных усадеб.
Здесь все величественно, устроено в большом масштабе. Нет милых уютных уголков, но много суровой красоты. Усадьба расположена на берегу пруда. Большой, тихий, словно ветхий, он своим застывшим зеркалом усиливает природные ресурсы Марфина. Первое, что встречает в усадьбе посетитель, — громадный «готический» мост с длинными мрачными проходами, возвышающийся над самой водой. Как-то не верится, что это мост в русской деревне через небольшую речушку, что это обычная барская затея: мост кажется остатком грозных феодальных времен; под его суровыми сводами должны были кипеть битвы, должна была литься кровь. И первое впечатление от Марфина остается немного зловещим: хочется слушать и верить рассказам о страшном прошлом, о жестоких людях и страдальческих жизнях.

Дальше встречается барский дом — тоже суровый, громадный, которому неподвижное озеро придает какую-то жуткую мертвенность. В комнатах дома, из окон которого все время гипнотизирует свинцовое зеркало пруда, за красивым «веселым» убранством все ждешь чего-то грозного. И притягивают сильнее всего полупустые залы, увешанные старыми фамильными портретами Паниных. Портретов много, но нет среди них ни одного мечтательного лица, чувствительной улыбки, которая манит у Рокотова, Левицкого и Боровиковского. В Марфине глядят со стен крупные люди помещичьей России, люди яркой души, непокорного ума, мощных страстей...
Они все причастны к русской истории XVIII века, и у них теперь ищешь ответа на влекущие исторические загадки. Здесь Никита Иванович Панин (1718— 1783) — воспитатель Павла I, ловкий дипломат, всю жизнь балансировавший на топком болоте придворных интриг, один из умнейших людей XVIII века, по выражению митрополита Платона, однако, «к гуляньям склонный». В его старческую слезливую улыбку не веришь, — за ней чудится скрытым многое из того, что осталось и останется не разгаданным в Екатерининском царствовании; его племянник Никита Петрович представлен на отличном портрете Вуаля. 

Вытянутое сухое лицо под обязательной галантной миной скрывает нервные глаза, холодный рот. Знакомясь с его характерной личностью, убеждаешься, как выразителен и точен портрет Вуаля. Современники повествуют о нем как о крутом, непомерно честолюбивом человеке «с ледяной внешностью». Один из видных заговорщиков против Павла, Н. П. Панин провел все царствование Александра и Николая в суровой опале. «Склонный ко всему сверхъестественному и чудесному, он занимался в деревенской глуши изучением разных таинственных наук и магнетизма, причем результаты своих изысканий диктовал сыну Виктору Никитичу, исписавшему целые фолианты...» 
Алексей Орлов-Чесменский на портрете Виже Лебрен выглядит уже пожилым, но все еще могучим; от этого титана ждешь рассказов о екатерининском дворе, о несчастном Петре III — «голштинском чертушке»; от него хочется узнать тайну княжны Таракановой, с которой так вероломно поступил этот старик с сжатым ртом и стальными глазами; и чудится, что еще много скрытых преступлений, не разгаданных историей, знает он...

Здесь — И. В. Тутолмин, графиня С. В. Панина и многие другие люди старой России, представленные хорошими портретами.
От дома каменная лестница ведет к пристани. Камни разваливаются, озеро пустынно, никакие звуки жизни не тревожат покоя старой усадьбы. У пристани два крылатых взъерошенных грифа застыли над озером.
Марфино было сожжено французами в 1812 году и только в 1837 году вновь обстроено. Отсюда «готический» облик моста и дома. В 1830-х годах классическая архитектура, больше полувека царившая в России, с необычайной быстротой перестает нравиться. В конце Александровского царствования классическая эстетика еще считалась единственным допустимым «чистым вкусом»; с гордостью доказывалось в теоретических статьях, что русское искусство является прямым продолжением греческого, что оно избегло тех крайностей и вольностей, которые завладели французским, итальянским и английским творчеством. На уход от классицизма имела влияние и личность Николая I: в эпоху «официальной народности» стал ясен разрыв между творчеством допетровской России и XVIII века. Явилось желание вернуться к русской народной эстетике. Понимание же древнерусского искусства в 1830-х годах было очень неглубоко. Допетровское творчество кое-какими внешними чертами напоминало западную готику, и этого было достаточно, чтобы стремиться к воссозданию подобного, по тогдашней терминологии, «русско-готического» или «византийско-готического» искусства. Все попытки творчества в этом направлении деятельно поощрялись официальными кругами.

Одновременно в Западной Европе, куда все же заглядывали русские архитекторы, развивался интерес к средневековому искусству, привлекавшему больше всего своим романтическим обаянием. Воскресла готика не только в архитектуре, но и в прикладном искусстве — в виньетках, в мебели, в надгробных памятниках, даже в живописи немецких художников...
Эти два фактора — внешний и внутренний — торопили молодых художников, воспитанных в традициях классицизма, изменять своим учителям. В Москве в эти переходные годы выдвинулся архитектор Михаил Доримедонтович Быковский. Ученик великого Джилярди, получивший от учителя хорошую школу, которой не уничтожило даже его последующее шатание без твердых художественных принципов, Быковский то следовал классическим заветам, то увлекался готикой.
Ему было поручено воскресить Марфино: он построил мост и дом, такие непохожие на обычные здания подмосковных. Если дом и привлекает внимание, то только благодаря эффектному местоположению: художественных достоинств отыскать в нем невозможно, и Марфино далеко не лучшее создание этого талантливого, но запутавшегося художника. Мост же безусловно красив, но больше той романтической грезой, которая овладела художником, увлекшимся готикой, и которую он сумел передать зрителю...

От старого Марфина в прекрасном запущенном парке осталось несколько декоративных сооружений. Оригинальная двухэтажная беседка высится над прудом. Парк сильно постарел, но в разных концах его заметны следы былых затей. Шепот его ветхих деревьев не успокаивает, не разгоняет того тревожного любопытства, с которым не расстаешься в Марфине.
Широкий двор отделяет барский дом от двух симметричных корпусов с колоннами. Они кажутся обычными домами небогатой подмосковной, но это старые псарни. Бывший владелец Марфина Салтыков любил псовую охоту, жил расточительно и весело, и от его времен остались теперь только псарни да две беседки в парке. Невдалеке виднеется изящная крестообразная белая церковь: это памятник, оставшийся от первых владельцев Марфина — Голицыных. С этой церкви, выстроенной князем Борисом Алексеевичем Голицыным, начинаются для Марфина времена исторические; до того известны только имена и даты прежних владельцев. История Марфина полна ярких красок, характерных бытовых страниц, и в редкой подмосковной можно найти такую полноту исторических преданий. XVIII век для Марфина — причудливое, почти невероятное сплетение жестоких забав и наивного веселья, красивых празднеств и преступлений.

Церковь в Марфине построил князь Борис Алексеевич Голицын (1654—1714). Он любил, очевидно, строить церкви, потому что им же построена великолепная церковь в Дубровицах, другом его подмосковном имении. Церковь в Дубровицах строили иностранные мастера, выписанные из Италии, и для нее князь не жалел средств. Скромную же церковь в Марфине строил крепостной архитектор Владимир Белозеров.
«Барину не хотелось столбов внутри ее. Весной он приехал в деревню, разгневался, и — надпись на могильной плите возле церкви поныне говорит — «“раб” князя Голицына засечен».
В таком крутом отстаивании своих эстетических запросов нет ничего нового для летописей русского крепостничества, но в судьбе несчастного Белозерова, по-видимому талантливого художника, есть страшный смысл, с поражающей глубиной врывающийся в психологию русского культурного рабовладельца XVIII века. Он хотел делать святое дело, он строил церковь и не остановился перед убийством. С какой стороны не подходить к душе этого храмоздателя XVIII века, выводы будут ужасны: строя церковь, не Богу служил князь Голицын, а себе, своей славе, своему величию. Но может быть, строя церковь, он засекал Белозерова «во славу Божию», во имя благолепия храма; засекал холопа спокойно, с чистым сердцем, как провинившуюся собаку, не считая его равным себе, поклоняющимся Богу человеком? Или, может быть, себя, господина, видел он орудием, «бичом Божиим», посланным управлять, наводить порядок, «учить» и засекать непокорных рабов?

Как бы то ни было, но в этом факте открывается такая бездна демонизма, которая снимает последние прикрасы с той лицемерной религиозности, о которой говорили люди XVIII века, спешившие «из церкви на бал и с бала в церковь»!.. В интересах беспристрастия нужно отметить, что князь Б. А. Голицын родился в 1641 году и умер в 1714-м. Таким образом, он не принадлежит к людям XVIII века; но в данном случае нужно больше считаться с психологией, чем с датами. Бывший воевода Казанский и Астраханский, князь Голицын был, несомненно, одним из образованных людей своего века. Он был передовой человек. В нем мало черт патриархального боярина, и самая его крутость, жестокая настойчивость и усердное строительство — уже вполне характерны для барина XVIII века. Правда, позднейшие десятилетия принесли наиболее культурному слою русского дворянства некоторый налет гуманной просвещенности, и вельможа нового времени, может быть, не засек бы непокорного архитектора, но высек бы наверно! И в религиозном отношении тут разницы большой нет...
В конце жизни князь Б. А. Голицын принял монашеский чин во Флорищевой пустыни Владимирской губернии.

И в Марфине у стен изящной белой церкви, над плитой с неразборчивыми буквами, вокруг которой шевелится изумрудная зелень, вспоминается все то страшное, проклятое, кровавое, что дремлет в низинах русской души и что давно сумели угадать вещие художники. Исступленные лица картин Сурикова, заклинания Марфы в «Хованщине», ее змеиные песни, в которых сплетается молитва с проклятием, народная песня с ее недоброй тоскующей удалью — все это видишь и в засекающем «во славу Божию» князе, но только в отвратительных наглых формах, достойных души рабовладельца...
Еще мрачнее, еще страшнее становится в Марфине, и как-то не доверяешь ни спокойной глади пруда, ни темному парку, ни молчаливому насупленному дворцу...
В 1728 году Марфино перешло в род Салтыковых. Новые владельцы обстроили усадьбу и в середине века зажили очень широко. Начались веселые и бурные дни: охоты чередовались с балами, обедами, гуляньями в парке; колоссальный съезд гостей из Москвы доходил до нескольких сот человек. Один из летописцев Марфина, московский студент 40-х годов А. Львов, записал несколько рассказов о времяпровождении графа Салтыкова. В них порой чувствуется преувеличение; некоторые детали вызывают недоверие. В торжественные дни, когда барин с гостями возвращался из церкви, по дороге к дому располагались певчие и музыканты и приветствовали шествие кантатой; палили пушки; после завтрака 60 псарей собирали охоту, на дворе появлялось несколько сотен оседланных лошадей для гостей, и начиналась «потеха в отъезжем поле». По возвращении охотников домой — «приветствия признательных крестьян оглашают воздух; бочки вина выкатываются для крестьян, — все пируют, — для них разливное море. Вдруг, при конце обеда, с балкона на веревках спускают к ним жареного быка, начиненного живыми птицами; крестьяне, разорвав его на части, дивятся живой начинке его; в это самое время с балкона сыплются медные деньги». Конечно, автор этой идиллии не умел хранить исторического беспристрастия: слишком много на его палитре розового, нежноголубого, до приторности нежного — господа щедры, великодушны, крестьяне счастливы, веселье беспредельно...

Тенденциозность красок марфинского бытописателя наводит на сомнения и относительно правдивости его рассказа о барских удовольствиях; но огромные псарни — два немых свидетеля былой пышности — подтверждают его сообщения. Псарни — единственное, что осталось в Марфине от времен салтыковского владычества.
Ближе к концу века программа марфинских увеселений пополнилась литературными и театральными забавами. По-прежнему собиралось лучшее общество Москвы, часто бывали Карамзин, Василий Львович Пушкин, не обошел Марфина и вездесущий Вигель. Марфино представляется одним из идейных центров крепостничества; великосветские артисты разыгрывают здесь нравоучительные пьесы на тему о деревенской идиллии господ и рабов. Карамзин даже сочиняет специальную пьеску «Только для Марфина» — русский водевиль, в котором добрые поселяне ждут возвращения с войны дорогого господина — графа Салтыкова; он приезжает и разрешает все их сомнения; все кончается веселым пением и пляской...

В 1805 году Марфино переходит в род Орловых. Веселье затихает, новые владельцы значительно обеднели. Пожар 1812 года уничтожил Марфино и все следы XVIII века, оставил только церковь и несколько служебных зданий. Окончательные владельцы — Панины отстроили вновь усадьбу в том виде, в каком она находится и теперь. И этот извне принесенный архитектурный облик, мрачный и немного романтичный, гармонирует со всей историей усадьбы; проходя по длинному коридору моста среди леса колонн, оборачиваясь, чтобы проститься с Марфиным, может быть навсегда, — видишь все такое же мертвое озеро, насупленный дом; из-за деревьев вырисовывается белая церковь Белозерова, — становится жалко расставаться с Марфиным: здесь не было легких и светлых впечатлений, но каждый уголок, каждое здание, каждый поворот дороги — все это выразительно, все волнует. Словно читаешь яркую книгу, захватывающую страшными, почти кошмарными образами...
Хочется обвинять кого-то, что-то переделать, жаловаться кому-то. Из Марфина можно уйти неудовлетворенным, но спокойным остаться нельзя...

icon car Усадьба Марфиноicon fullscreen Усадьба Марфино
Усадьба Марфино

Карта загружается. Пожалуйста, подождите.

Усадьба Марфино 56.080442, 37.563565 Усадьба Марфино

Рекомендую почитать:


 

Другие усадьбы в данном районе:

  • http://bigros.ru Ольга

    Можно поподробнее о том как попасть на территорию? Хотелось бы там побывать.

  • GranLikha

    Была там на этой неделе. Зашла через дырку в заборе, к которой ведёт хорошо протоптанная дорожка. Спокойно гуляла по территории и никакой охраны не встретила.

Rambler's Top100